Дорога к Спецхрану 0

Как провалилась секретная миссия корреспондента Openspace в госархиве социально-политической истории (РГАСПИ).


Что происходит с рассекречиванием доставшихся России в наследство от СССР архивов? Вроде бы годы, когда даже размеры ячеи рыболовной сети считались гостайной, давно прошли. В то же время, после промелькнувшего в первой половине 90-х периода открытости, который историки поторопились назвать «архивной революцией», система явно начала снова замыкаться в себе: документы, предназначенные к рассекречиванию указами Бориса Ельцина, почему-то до сих пор остаются закрытыми или даже засекречиваются повторно. Закономерно, что оценки людей, руководящих процессом, не только не вносят ясность, но и добавляют тумана.

Например, глава Федерального архивного агентства Андрей Артизов еще два года назад говорил, что из всех архивных дел советского периода гриф секретности имеют только 2%. Правда, эта статистика не учитывает ведомственные архивы, оговаривался он. А спустя неполных три месяца Артизов уже в другом месте сообщил, что в этих ведомственных архивах хранится около 47% документов, то есть почти половина всего архивного фонда. Даже для тех, кто никогда не пробовал подобраться к документам ФСБ или МИДа, очевидно, что ведомственные архивы в России расстаются со своими секретами еще неохотнее, чем публичные, так что фраза про 2% представляется, мягко говоря, натяжкой.

Если послушать самих архивистов, то выходит, что они поставлены в положение просителей, которые и рады бы рассекретить многие документы советского периода, но некие высшие силы им отказывают. Об этом говорит и нынешний директор РГАСПИ Андрей Сорокин, и его предшественник Владимир Козлов.


АНДРЕЙ СОРОКИН
ДИРЕКТОР РГАСПИ,
НА ЗАСЕДАНИИ НАУЧНОГО СОВЕТА РГАСПИ
18 ЯНВАРЯ 2011 ГОДА

«Нам отказано в рассекречивании… . Все это, в общем, противоречит решению, озвученному Президентом Российской Федерации, о том, что власти продолжат политику рассекречивания документов, связанных со спорными страницами истории».

ВЛАДИМИР КОЗЛОВ
НАЧАЛЬНИК ФЕДЕРАЛЬНОЙ АРХИВНОЙ СЛУЖБЫ РОССИИ
В 1996-2009 ГОДАХ, РАНЕЕ ДИРЕКТОР АРХИВА-ПРЕДШЕСТВЕННИКА РГАСПИ,
ДЛЯ OPENSPACE:

«Сначала была очень высокая степень самостоятельности в рассекречивании секретных документов самими архивами. Потом был издан закон о гостайне, и в развитие закона была создана Межведомственная комиссия (МВК) по ее защите, но она фактически долгое время не занималась вопросами рассекречивания, потому что занималась этим комиссия Красавченко. Затем комиссия Красавченко была указом Путина ликвидирована, и вот тогда всей работой по рассекречиванию стала заниматься МВК. У нас все время были с ней конфликты, потому что она работала очень медленно, затратно. В конце концов мы договорились, что они будут выполнять планы по рассекречиванию. При мне было создано два таких плана, но и эти планы полностью реализованы не были. Но все-таки работа шла, мы все время просили дать нам (федеральным архивам или руководителю архивной службы) возможность рассекречивать документы, прежде всего партийные, по культуре, по социальным каким-то вопросам. Получить добро на это мы не смогли».

В своих заявлениях архивисты-руководители лишь обозначают идею «открытой закрытости». А вот в самом РГАСПИ эта идея предстает в овеществленном виде.

Первое же хранилище, в которое вы попадете, зайдя с улицы в здание архива, это предельно демократичный гардероб, где каждый сам себе гардеробщик. Расставшись с пальто, вы увидите в фойе шкаф для ключей. Он стоит на невысокой приступочке притулясь к стене и совершенно нараспашку, так что протянуть руку и взять ключ может любой желающий. Далее стол с дисковым телефонным аппаратом. На бумажке под стеклом записано несколько телефонов. Немного помучившись, вы через отдел кадров дозвонитесь до читального зала, и оттуда вас попросят передать трубку дежурящему на входе полицейскому.

— Если они думают, что я вот так буду каждый раз бегать, пусть не обольщаются, — скажет он и нехотя подойдет к телефону.

В ходе разговора выяснится, что в его будке есть параллельный телефон, и каждый раз бегать не обязательно. Полицейский перепишет ваши паспортные данные и пропустит вас внутрь.

Миновав статую Ленина, которая встретит вас сразу за турникетами, и стенд «Профсоюзная жизнь», вы вызовете лифт. В полном соответствии с исторической траекторией России последних двадцати лет его двери сперва откроются, а потом закроются, и вы поедете на пятый этаж в читальный зал. Не волнуйтесь, по пути вы не застрянете, тем более что лифты здесь меняли совсем недавно. Но если вдруг застрянете, все равно не волнуйтесь и не мечитесь по кабине: через некоторое время (ничтожное в сравнении с возрастом хранящихся в РГАСПИ документов) лифт сам продолжит движение в заданном направлении и доставит вас к стеклянным дверям читального зала. Сумку и все посторонние предметы вас попросят оставить в камере хранения, а вот компьютер взять с собой разрешат — правда, только в том случае, если он не требует подключения к сети, потому что проводку здесь клали еще до архивной революции.

Этот путь предстоит проделать каждому посетителю общего читального зала РГАСПИ. Дальше — мой индивидуальный случай.

Заведующая читальным залом Ирина Селезнева лишь слегка попеняла мне за то, что я пришел в архив сам по себе, без письма от какой-нибудь уважаемой организации, и выписала пропуск.

Тут в зал вошла большая группа людей. Почти у каждого в руках было записывающее устройство. Это была, как на следующий день сообщил сайт архива, «делегация китайских историков во главе с директором Второго Департамента Исследовательского центра партийной литературы при ЦК Коммунистической партии Китая господином Бян Ян Чжуном».

— Миша, запиши их в журнал, — обратилась заведующая к своему сотруднику.
— Можно просто написать: китайцы, столько-то человек, — предложила другая сотрудница.

Китайским товарищам принесли какой-то документ, касающийся Мао Цзэдуна. Я же ни на что уникальное не претендовал: для журналистского эксперимента документов отдела писем газеты «Правда» мне было вполне достаточно. Их, во-первых, должно быть много, во-вторых, скрывать там наверняка уже нечего.

Но оказалось, что все не так просто. Описи в РГАСПИ не выставлены в открытый доступ, а хранятся в запертых железных ящиках, поэтому их нужно заказывать. Выяснилось также, что письма за интересующие меня годы до сих пор «не обработаны» (по ним существуют только сдаточные описи) и на этом основании в читальный зал не выдаются. Так что в формально открытом фонде газеты «Правда» фактически доступны лишь первые два тома описей из тридцати трех (по объему это около 30%).

Узнав о моем интересе к доносам, консультант Михаил Страхов (тот самый, который заносил в журнал китайцев) любезно предложил поискать в других фондах, например в фонде наркома внутренних дел 1936-1938 года Николая Ежова (Openspace недавно демонстрировал метаморфозы его фотографии со Сталиным). Два года назад директор РГАСПИ Андрей Сорокин назвал документы этого фонда в числе полностью рассекреченных, но в действительности это оказалось не совсем так: в конце описи есть приписка, из которой следует, что в декабре 2002 года 9 из 286 дел этого фонда были переведены на секретное хранение. В соответствующих местах описи видны пробелы. Еще 17 единиц хранения из фонда Ежова доступны лишь частично. Большая их часть связана с заграничными делами или преследованием троцкистов. На этом фоне выделяются два дела с письмами, «содержащими компрометирующие сведения на партийных, советских, хозяйственных, научных, творческих, военных и др. работников», то есть как раз с доносами. Открыты они тоже далеко не все, хотя возраст этих документов — более 70 лет, то есть оговоренный в Законе «О государственной тайне» предельный срок засекречивания (30 лет) превышен уже дважды.

Вот два характерных текста из числа тех, в которых оснований для засекречивания не нашли.

ЭТОТ АНОНИМНЫЙ ДОНОС БЫЛ НАПИСАН В 1936 ГОДУ ВСКОРЕ ПОСЛЕ ПЕРВОГО МОСКОВСКОГО ПРОЦЕССА, НА ИМЯ ПРОКУРОРА СССР АНДРЕЯ ВЫШИНСКОГО, ПОСЛЕ ЧЕГО ПЕРЕДАН ЕЖОВУ:


читать расшифровку (орфография и пунктуация сохранены)

«тов. Вышинский.

Как то давно, когда Каганович, ныне управляющий в НКТП авиационной промышленностью, был еще простым человеком и жил в районе Солянки, у него училась дочь в 24 школе БОНО на Вузовском переулке.

Эта девочка, как все девочки, ходила к подругам по школе и была не раз и у моей дочери. Как нередко бывает, зашел разговор у них о вождях Кр. Армии и на вопрос моей дочери: “Кто ей больше нравится?” — ответа не помню, но на заявление дочери, что по ее мнению лучшие Ворошилов и Буденный, — дочь Кагановича ответила: “Папа говорит, что Буденный так только, он как простой солдат не может быть хорошим полководцем, а Ворошилов приятель Сталина. Все сделано Троцким и хоть он поссорился, но когда наступит война его придется позвать. Сейчас ему завидуют как умному и талантливому человеку”.

Между прочим в этой школе училась и дочь Бакаева. Я к этому отнесся как к детской болтовне, об’ясняя характер содержания ответа естественным национальным честолюбием, свойственным каждому народу.

Но сейчас, когда эти дела приняли угрожающий характер, может быть следует вглядеться в это дело. Кроме того, случайно или не случайно, но один из исполнителей покушения на тов. Сталина приютился в Горьком, где хозяином края является другой Каганович. Мне не раз приходилось слышать от крупных партийцев выражение, очевидно, являющееся принципом, — что в политике нет чести.

Для верности и преодоления возможных тайных троцкистких преград пишу по этому домашнему и через Верх.Суд адресам»

В ФОНД ЕЖОВА ПОПАДАЛИ И ТЕ ДОНОСЫ, В КОТОРЫХ ОН БЫЛ НЕ АДРЕСАТОМ. В 1934 ГОДУ БДИТЕЛЬНЫЙ ПАРТИЕЦ СЕРГЕЙ ШУРЫГИН ПОЖАЛОВАЛСЯ НА НЕГО СТАЛИНУ:


читать расшифровку (орфография и пунктуация сохранены)

«Дорогой тов. Сталин!

Считаю своим партийным долгом сообщить Вам о фактах, характеризующих тов. Ежова, который пользуется, по его словам, Вашим особым доверьем. Несколько месяцев назад у меня был с ним разговор, во время которого он употребил несколько странных замечаний по Вашему адресу, намекавших на не вполне честное отношение его к Вам, но не дававших мне ни достаточного основания, чтоб притереть его к стене, ни чтобы сообщать Вам об этом. Тем более что в политическом прошлом Ежова, известного мне больше десятка лет, не было элементов оппозиционности.

Затем мне случилось встретиться с ним в квартире бывшего троцкиста Уфимцева, с которым у него, как и с некоторыми другими троцкистами, сохранялись весьма близкие отношения. Высказывания тов. Ежова там не носили ортодоксально партийного характера, скорее наоборот, были ядовитые замечания по поводу некоторых партийных вопросов, наприм. идеи политотделов в области хозяйства.

Несколько дней назад один близкий Ежову и мне товарищ, фамилию которого я могу назвать в случае необходимости, рассказал мне под строгим секретом о разговоре с Ежовым, совершенно возмутительного характера, в котором Ежов говорил о том, что Вы держали все в кулаке, что в партии не смеют пикнуть, что выступить с мнением, отличным от Вашего, — значит потерять голову, о бутафории последних партийных конференций и XVII съезда. Я не хотел бы приводить точно слышанных мною фраз, до того возмутительными и оскорбительными для Вас они являются. При этом на вопрос, — “Как же ты можешь работать в ЦК при таком настроении”, — Ежов сказал: Никто не знает, о чем я думаю. Пока приходится приспособляться к господствующим взглядам... Вот пройду в ЦК на Съезде, а там посмотрим... Ведь мне Коба неограничено доверяет.

Товарищ, который мне это рассказал, перепугался сам этой беседы. К Ежову он относится с большим пиэтетом, зная, что при его власти и свойствах характера и при том доверии, которым он пользуется, выступить против него, — значит стать жертвой мести, тем более что Ежов безусловно сумеет отпереться от этого разговора, который был с глазу на глаз. Промолчать это — он сам считает преступлением.

Не знаю, на что он решится. Но я считаю невозможным промолчать это и сообщаю Вам, хоть и не знаю, помните ли Вы меня с 1922-1924 гг., когда мне выпадала честь говорить с Вами.
С ком. приветом Сергей Шурыгин (член партии с 1917 г.)
6 фев. 1934 г.»

Не в силах сдержать любопытство, я заикнулся было о засекреченной части этих дел, но тут с консультантом Страховым, который до того был весьма учтив, случилось нечто. Скажем так, хладнокровие изменило Михаилу.

— Вы сначала почитайте, что такое спецхран — он никуда не делся! — закричал он, и я понял, что покусился на самое святое.
— Да не волнуйся ты так, это тебя не касается, — справедливо заметила заведующая читальным залом, но и сама вмешиваться не стала.
— Идемте, — строго сказал мне Михаил.

Следующим рубежом обороны должна была стать заведующая отделом использования. На двери ее кабинета я увидел табличку: «тов. Горская Г. В.». Диковато, конечно, но смотря с чем сравнивать: в читальном зале ко мне и другим посетителям обращались просто по фамилии.

Тов. Горской не оказалось на месте, и тогда с письменной просьбой рассекретить документы мне оставалось обратиться к директору РГАСПИ Андрею Сорокину. В его приемной я встретил седого мужчину в сером костюме, того самого, который проводил экскурсию для китайских товарищей. Это был заместитель директора Сергей Котов.

После короткого разговора, в ходе которого Котов поинтересовался моим и похвастался своим (без малого сорокалетним) журналистским стажем, он пригласил меня в свой кабинет.

Не буду пересказывать все, что мне удалось узнать у Котова, тезисно передам самое главное:

— Доносы из фонда Ежова? Вам что, заняться больше нечем? Не хотите заняться чем-нибудь менее пошлым? Вы где работаете? Смените место работы, по-отечески вам советую.
— Засекречивают — и правильно делают. Секретов нет только у того государства, которое никому не нужно. Любой правитель, который что-то понимает, будет хранить секреты своей страны. Либераствующая общественность никогда своего не добьется.
— Архивное законодательство в России соблюдается идеально. Но если государству нужно что-то засекретить, то вот как только срок истекает, в тот же день документ будет засекречен снова!
— Все эти вопли, что у нас все скрывают, а вот за границей все сплошь открыто, это полная херня! Один знакомый мне рассказывал, как в США попытались рассекретить переписку американского разведчика 1920-х годов. Ничего не вышло!

На мое заявление архив отреагировал на удивление оперативно. Буквально на следующий рабочий день был готов ответ, подписанный все тем же Сергеем Котовым. В нем говорилось, что срок секретности на интересующие меня документы был продлен на десять лет, причем произошло это совсем недавно: в сентябре 2012 года.

Ответ мне вручила заведующая секретным отделом РГАСПИ Елена Кириллова, летом 2012 года заслужившая высокую награду от Службы внешней разведки — медаль «За взаимодействие».


© Openspace 

архивыисторияроссия



Комментарии (0)



    Вы должны авторизоваться, чтобы оставлять комментарии.

    Вход Зарегистрироваться